Империя свободы. История ранней республики, 1789-1815 - Gordon S. Wood

Библией Джефферсона, являются "доказательством того, что я настоящий христианин, то есть ученик доктрин Иисуса, сильно отличающийся от платоников, которые называют меня неверным".23 Несмотря на то что он так и не опубликовал эти труды, поползли слухи о том, что Джефферсон изменил свои религиозные взгляды, которые Джефферсон старательно опровергал.

В 1802 году он направил баптистам Дэнбери (штат Коннектикут) письмо, в котором заявил, что Первая поправка к федеральной Конституции воздвигла "стену отделения церкви от государства".24 Маловероятно, что Джефферсон имел в виду такую высокую и зачастую непроницаемую стену между церковью и государством, которую поддерживают современные юристы. Более вероятно, что он преследовал исключительно политические цели. (В самом деле, через два дня после написания этого письма он посетил церковную службу в Палате представителей).25 Для Джефферсона стена разделения, возможно, не была решающим моментом его послания. Для него стена была лишь средством для достижения более важной цели. Она дала бы время разуму и свободному исследованию проделать свой путь к окончательному просвещению, за которое он выступал. Другими словами, в краткосрочной перспективе стена могла бы защитить баптистов от Постоянного ордена пуритан Коннектикута, но Джефферсон считал, что в долгосрочной перспективе и баптисты, и Постоянный орден, как и все религии, основанные на вере, а не на разуме, обречены на вымирание. Действительно, в 1822 году Джефферсон продолжал верить, что "нет ни одного молодого человека, живущего сейчас в Соединенных Штатах, который не умер бы унитаристом".26

Конечно, он не мог ошибаться. Джефферсон не понимал, какие политические силы стояли за его успехом и успехом Мэдисона в проведении его законопроекта о свободе вероисповедания через законодательное собрание Вирджинии. Возможно, он думал, что большинство виргинцев согласны с просвещенным мышлением, содержащимся в его преамбуле, но законопроект никогда бы не прошел без подавляющей поддержки растущего числа раскольников-евангелистов-пресвитериан и баптистов в штате, которые так ненавидели англиканский истеблишмент, что им было все равно, что написано в преамбуле. Этими евангелистами двигал не просвещенный рационализм, а растущее понимание того, что лучше нейтрализовать государство в вопросах религии, чем рисковать тем, что один из их религиозных противников получит контроль над правительством.

В конце концов, такой просвещенный мыслитель, как Джефферсон, не мог говорить от имени популярного христианского мира ранней Республики. Но кто-то вроде баптиста-сепаратиста из "Нового света" Айзека Бэкуса мог. Отделение церкви от государства, возникшее в начале XIX века, во многом обязано евангельским христианам вроде Бакуса. Родившись в Коннектикуте в 1724 году и получив всего семь лет начального образования, Бэкус более шестидесяти лет служил в своем приходе в Миддлборо (штат Массачусетс), бросая вызов конгрегационалистскому истеблишменту штата. На протяжении всей своей карьеры он проповедовал, писал и путешествовал (по тысяче миль в год) в интересах баптистского дела.27

Для Бэкуса истинная религия была жизненно важна для общества, но, тем не менее, она должна была опираться в конечном итоге на "добровольное послушание богооткровенной воле", а не на принудительную власть правительства. Свобода совести для Бэкуса, как и для Джефферсона, не была следствием рационалистического и языческого Просвещения. Бэкус и баптисты пришли к своей вере в отделение церкви от государства в силу необходимости быть сектой меньшинства в рамках поддерживаемых налогами установленных церковных систем и из пиетистского желания создать собранные волюнтаристские церкви из отдельных верующих.

Хотя Бэкус и большинство других баптистов стали добрыми республиканцами Джефферсона, их поддержка упразднения пуританских церквей не означала конца того, что Бэкус называл "сладкой гармонией" между церковью и государством; она означала лишь то, что Царство Христа должно быть свободно евангелизировать общество посредством убеждения при содействии сочувствующих, но несектантских правительств. Хотя Бэкус не хотел вмешательства государства в дела религии, он все же ожидал, что правительство поможет религии создать климат, в котором христианская истина будет преобладать. Поэтому он и другие протестанты-евангелисты могли поддерживать законы, обязывающие посещать церковь и соблюдать субботу, а также религиозные экзамены для занятия государственных должностей, даже выступая за отделение церкви от государства.28

И хотя ДЖЕФФЕРСОН мог не замечать все более религиозного характера страны, многие другие представители элиты вскоре осознали происходящее; более того, некоторые из них сами проявили запоздалый интерес к религии. Даже если в частном порядке они презирали христианство, их внешнее поведение соответствовало религиозности широких слоев населения. Франклин поступил мудро, посоветовав своему другу в 1786 году не публиковать ничего, направленного против традиционного христианства. "Тот, кто плюет против ветра", - сказал он, - "плюет себе в лицо". Томас Пейн уничтожил свою репутацию в Америке своими язвительными комментариями о христианстве в книге "Век разума" (1794).29

Одно дело - поносить христианство в уединении своего дома, но Пейн открыто выступал перед простыми людьми на улицах. По возвращении в Америку из Европы в 1802 году он подвергся нападкам в прессе как "лживый, пьяный, жестокий неверный". Даже бывшие друзья и единомышленники, такие как престарелый Сэмюэл Адамс, скорбели по поводу того, что, по их мнению, Пейн пытался "нехристианизировать массу наших граждан".30 Великий выразитель здравого смысла простого народа серьезно ошибся в оценке религиозности этого народа.

В эпоху революции Гамильтон утратил свои юношеские религиозные наклонности и превратился в обычного либерала с деистическими наклонностями, который в лучшем случае нерегулярно посещал церковь. Люди даже рассказывали истории о его шутливых упоминаниях о религии. Во время Филадельфийского конвента 1787 года Франклин предложил каждый день вызывать священника, чтобы тот возносил молитвы "Создателю Вселенной", дабы утихомирить разгоревшиеся дебаты. Предполагается, что Гамильтон ответил, что Конвенту не нужна никакая "иностранная помощь". Когда позже Гамильтона спросили, почему члены конвента не признали Бога в Конституции, он якобы ответил: "Мы забыли".

Спустя десятилетие или около того забыть Бога было не так просто, и в 1790-х годах Гамильтон начал восстанавливать свой прежний интерес к религии, отчасти в ответ на то, что он считал атеизмом французских революционеров и их сторонников в Америке. К 1801 году, после своего отпадения от власти, он стал все более набожным. В 1802 году он предложил создать Христианское конституционное общество - сеть межштатных политических клубов, которые бы пропагандировали добрые дела и федералистскую партию. К моменту своей смерти в 1804 году он стал истинно верующим человеком, отчаявшись на смертном одре принять Святое Причастие от епископального священника.31

Многие лидеры осознали, что им придется пойти на уступки растущей евангелической религиозной атмосфере. В 1801 году, когда наследник нескольких поколений пресвитерианских богословов Аарон Бурр стал вице-президентом, его критиковали за то, что он не был "ни в одном месте общественного богослужения в течение десяти лет". Обеспокоенный будущей политической карьерой Берра, его близкий соратник напомнил ему о пресвитерианском голосовании и предупредил: "Не лучше ли вам пойти